Зона 51 - Патрик О`Лири

И вот старик начинает.

– В этом городе есть комнаты удовольствий. Даже много комнат.

Удовольствие – товар распространенный. Оно и естественно.

Обычно у покупателей очень конкретные вкусы. И их обслуживают очень гибкие люди. Один может подстроиться под разные запросы. Это понятно?

Иногда бывает – можно сказать, очень редко под нашей голубой луной, – и теперь вы видите, как мальчик смотрит на потолок вслед за первым летящим шариком. Наверняка голубым. Как я говорил, иногда бывает так, что для заказа требуется творческий подход.

У нас был целый список талантов. Его хранил я, потому что он нигде не записан. Да, у мальчика впечатляющий лексикон. Он савант. И его наивность создает большой розовый пузырь секретности, порой весьма полезный.

Я видел, как мальчик смотрел на розовый пузырь, который обрисовал слепец. Было слышно, как где-то в касбе из радио змеился таинственный грув африканской группы Tinariwen. Слепец одобрительно улыбнулся.

– Как я говорил, поступил необычный запрос. Для примера скажем, девочка. Скажем, альбиноска. Скажем, черные глаза. Такого рода.

Далее мой слог должен вознестись к непрозрачным белым облакам, подобно речам политиков.

На самом деле ровно в ту самую секунду между солнцем и нами прошло редкое облачко, погрузив темную комнату в еще большую тень. Возможно, слепой это почувствовал.

– Я посовещался со своей богатой памятью и нашел очень гибкую и талантливую работницу, уже собравшую очень довольную клиентуру.

Назначили их встречу. Встреча состоялась. Но произошла… как бы выразиться? Оплошность? Недоразумение?

Наши люди узнали, что работница ранена и при смерти. На нее жестоко напали, и только с большим везением она смогла защититься, причинив смертельный вред злодею.

Работницу вылечили. В конце концов.

Позвольте мне предположить, что уникальность ее биологии препятствовала как выбору нужного курса лечения, так и быстрому выздоровлению, а потому нисколько неудивительно, что происшествие пресекло карьеру работницы. Ее уволили. И с тех пор не видели.

Я не знаком с вашим выражением «больше неприятностей, чем она стоила».

Я бы сказал, если вы намекаете, что бизнес, основанный на секретности, не должен разгуливать по площади Смерти с букетом воздушных шариков, то вы весьма проницательны.

Других сведений об этой работнице у меня нет. Приношу извинения.

Намеков на ее местоположение у меня нет. Приношу извинения.

Я не вправе разглашать сведения о том, как работница устроилась в мой бизнес. Приношу извинения.

Я сожалею о «тупиках», в которые, возможно, в своих секретных и обширных расследованиях вы зайдете.

Ахмед? Пора возвращаться в большую черную машину.

Когда мы поднялись, ребенок шепнул вопрос, а старик ответил на их родном языке, не подозревая, что я знаю его в совершенстве.

– Нет, он не идиот, как и ты.

– 2018

Уинстон остановился, чтобы высвободить собаку, чей поводок запутался вокруг дерева, пока она гонялась бог весть за чем. Он ее погладил и увидел, что ее хозяин – сикх в голубом тюрбане. Они обменялись улыбками и парой слов на его родном языке. И мы с Купом пошли дальше.

Я был рад отвлечься, потому что чем больше осмыслял услышанное – вернее, непроговоренное, – секретное, – тем больше меня мутило. Наконец, придя в себя, я спросил:

– Помню, у тебя всегда был талант к языкам. Сколько ты знаешь?

– Считая английский? Тридцать четыре.

– Так тебе легче разговаривать с людьми?

– Имеешь в виду, легче ли так понимать людей?

– Да.

– Иногда.

– Ты знаешь, все дело в твоем лице. Как будто ты никого не осуждаешь. Будто я могу сказать тебе что угодно – и ничего не будет.

– Знаю. На самом деле я это не специально, само собой получается. Но отчасти из-за этого я и получил работу.

Мы посмотрели на голые деревья, скрипящие на сильном ветру.

– Так ты расскажешь, зачем все это делаешь? Я имею в виду – может, не сейчас, но когда-нибудь?

– Бомба, даже если расскажу… с чего ты взял, что ты это потом вспомнишь?

Савант – 2001 – Рэли

– Можешь снять шляпу, сынок, – сказал генерал.

Они сидели во дворике, в тени больших тополей у лепечущего ручейка. Куп снял белую панамку и положил на стол между собой и генералом. И старик начал. У него был самый добрый говор южных штатов, что Куп слышал в жизни: мед, а не голос.

Я нашел саламандру в дупле гнилого бревна.

Она лежала на спине под сором, и шкурка у нее отливала грязно-зеленым. Я решил, что она сдохла.

Но когда дотронулся, обнаружил, что, хоть шкурка и холодная, под ней чувствуется тепло.

Я не колебался. Взял ее в руки. Ее выпученные глазки чуть приоткрылись, и в щелочку под веками я увидел влажно-черный шар.

Я называю ее саламандрой, но размером она была с котенка. Она наблюдала за мной с серьезным выражением, и я увидел в ее глазах разум.

– Как тебя зовут? – спросил я – и сам не знаю, почему ожидал ответ.

– Зови меня Стейси, – сказала она.

Тут мне хочется сказать, что говорила она тоненьким шепотком, но правда еще необычнее. Она говорила тихо. У меня в голове.

Куп кивнул.

– Стейси, – сказал я. – Тебе, наверное, холодно.

Я расстегнул зимнюю куртку и синюю толстовку и спрятал саламандру за пазуху. Она пристроилась к моей груди, над животом. Мордочкой ко мне, так что я мог опустить взгляд и увидеть бугорки ее глаз. Потом я застегнулся.

Обычно я гуляю в лесу по утрам. Мне там нравится. Птички и белки, утки на ручье, а если совсем рано, то они не шумят. Иногда я ступаю за порог – а там олень. Вот это настоящий подарок.

По дороге домой я чувствовал, как в ее тельце (если честно, намного больше, чем у саламандры) забилось сердечко, как она отогревается у моего тела.

Я старик.

Знаете, чему никто не учит?

В старости становишься невидимкой.

Молодые все торопливые и нетерпеливые, не могут помедлить и послушать тебя. И, если честно, даже тем, кто постарше, от тебя пользы нет. Я им только напоминаю своим видом, кем они однажды станут.

Молодые считают нас родственниками, которых приходится терпеть на праздники. Воротят носы от наших запахов. Не понимают, что когда-то и мы были, как они, – норовистые, носились по миру, красовались своей лоснящейся шкурой, вертели хвостами.

Дети иногда это понимают. Чувствуют, что мы что-то знаем, а не просто шумные и властные, как почти все взрослые.